Омская крепость продолжает совместное чтение. Очередной фрагмент — «Записки из Мёртвого дома» Фёдора Михайловича Достоевского, глава II «Первые впечатления» (продолжение). В отрывке рассказывается о выходе арестантов из острога на работу: их строят перед кордегардией в два ряда, спереди и сзади — конвойные солдаты с заряженными ружьями. Прибывают инженерный офицер, кондуктор и нижние чины, кондуктор рассчитывает арестантов и распределяет по партиям. Рассказчик вместе с другими отправляется в инженерную мастерскую — низкое каменное здание на большом дворе, заваленном материалами; там были кузница, слесарня, столярная, малярная и другие мастерские. Аким Акимыч работал в малярной: варил олифу, составлял краски и отделывал столы и мебель под орех. В ожидании перековки рассказчик разговаривает с Акимом Акимычем о первых впечатлениях в остроге. Тот замечает, что дворян, особенно политических, здесь не любят и «съесть рады»: арестанты — народ другой, прежде были помещичьими или из военного звания. По его словам, жить здесь трудно, а в российских арестантских ротах ещё труднее; те, кто оттуда, не нахвалятся омским острогом, будто из ада в рай перешли. Беда не в работе: в первом разряде начальство не совсем военное и поступает иначе — ссыльный может жить своим домком, не бреют, в мундирах не ходят. Хотя, замечает он, хорошо, что у них в мундирном виде и бритые — порядка больше и глазу приятнее, но арестантам это не нравится. Собравшиеся — сброд: один из кантонистов, другой из черкесов, третий из раскольников, четвёртый православный мужичок, оставивший семью и детей на родине, пятый жид, шестой цыган, седьмой неизвестно кто, и все должны ужиться вместе, согласиться друг с другом, есть из одной чашки, спать на одних нарах. Воля ограничена: лишний кусок можно съесть только украдкой, всякий грош прятать в сапоги, и всё только острог да острог — поневоле дурь пойдёт в голову. Рассказчику особенно хотелось расспросить о майоре. Аким Акимыч не секретничал, и впечатление было не совсем приятное, хотя ещё два года предстояло прожить под его начальством. Всё рассказанное оказалось справедливым, с той разницей, что впечатление действительности всегда сильнее простого рассказа. Это был страшный человек именно потому, что почти неограниченно начальствовал над двумястами душ. Сам по себе — беспорядочный и злой человек, больше ничего. На арестантов он смотрел как на естественных врагов, и это была первая и главная его ошибка. Способности у него были, но всё, даже хорошее, представлялось в исковерканном виде. Невоздержный и злой, он врывался в острог иногда по ночам и, если замечал, что арестант спит на левом боку или навзничь, наутро наказывал: «Спи, дескать, на правом боку, как я приказал». В остроге его ненавидели и боялись как чумы. Лицо багровое, злобное. Все знали, что он вполне в руках своего денщика Федьки. Больше всего он любил своего пуделя Трезорку и чуть не сошёл с ума от горя, когда тот заболел. Говорят, рыдал над ним, как над родным сыном; прогнал одного ветеринара и, по своему обыкновению, чуть не подрался с ним. Услышав от Федьки, что в остроге есть арестант-ветеринар-самоучка, лечивший чрезвычайно удачно, немедленно призвал его: «Выручи! Озолочу тебя, вылечи Трезорку!» Это был мужик-сибиряк, хитрый, умный, действительно очень ловкий ветеринар, но вполне мужичок. «Смотрю я на Трезорку, — рассказывал он потом арестантам, долго спустя после визита к майору, когда всё дело было забыто, — лежит пёс на диване, на белой подушке; вижу, что воспаление, что надо бы кровь пустить, и вылечился бы пёс, ей-ей говорю! Да думаю про себя: а что, как не вылечу, как околеет?» «Нет, говорю, ваше высокоблагородие, поздно позвали; кабы вчера или третьего дня, в это же время, так вылечил бы пса; а теперь не могу, не вылечу...» Так и умер Трезорка. Рассказывали в подробностях, как хотели убить майора. Был в остроге один арестант, живший там уже несколько лет и отличавшийся кротким поведением. Замечали, что он почти ни с кем никогда не говорил, его считали каким-то юродивым. Он был грамотный и весь последний год постоянно читал Библию, днём и ночью. Когда все засыпали, он вставал в полночь, зажигал восковую церковную свечу, влезал на печку, раскрывал книгу и читал до утра. В один день он пошёл и объявил унтер-офицеру, что не хочет идти на работу. Доложили майору; тот вскипел и прискакал немедленно сам. Арестант бросился на него с приготовленным заранее кирпичом, но промахнулся. Его схватили, судили и наказали. Всё произошло очень скоро. Через три дня он умер в больнице. Умирая, говорил, что не имел ни на кого зла, а хотел только пострадать. Он, впрочем, не принадлежал ни к какой раскольничьей секте. В остроге вспоминали о нём с уважением.