Новости

18 октября — день памяти пианистки и музыкального педагога Марии Николаевны Бариновой (30.03.1878–18.10.1956). Её не стало 70 лет назад. Многие знают Баринову как педагога Консерватории по классу фортепиано, но она интересовалась и сочинением музыки. Ещё в пять лет она написала песенку «При долинушке калинушка цветёт» на текст народной песни, переделанный её мамой Варварой Ивановной; на бумаге нотный текст записала певица С. Н. Потоцкая (Павловская). В одиннадцать лет состоялась её судьбоносная встреча с Антоном Рубинштейном: девочка сыграла фортепианную программу и сымпровизировала на заданную им тему, заслужив похвалу известного композитора. Эта встреча вдохновила её продолжать сочинительство. Уже будучи студенткой по классу фортепиано, Баринова показала свои сочинения профессорам Л. А. Саккетти и Ю. И. Иогансену, которые рекомендовали ей поступить на теоретическое отделение. Несмотря на то, что Н. А. Римский-Корсаков изначально сомневался в её композиторском успехе, Баринову приняли к нему в класс, а директор Р. Б. Бернгард выделил девушке стипендию, так как её семья не могла оплачивать обучение сразу на двух отделениях. В классе Римского-Корсакова поначалу было тяжело, и сокурсники относились к ней с презрением, однако благодаря трудолюбию она добивалась всё большего успеха, и вскоре Римский-Корсаков кардинально изменил своё мнение, оценив её дар, и перевёл способную студентку досрочно на второй курс практического сочинения. За время учёбы она написала классическую сюиту «в стиле Баха», сонату, скерцо, увертюру и первую часть симфонии. Первым известным произведением Бариновой стала увертюра, исполненная в Павловске 24 июля 1902 г. Она заслужила высокую оценку Глазунова, однако известный критик М. М. Иванов опубликовал в газете «Новое время» разгромные статьи, возмущаясь, что Бариновой незаслуженно дали за эту музыку премию в 1000 рублей. М. Н. Баринова тяжело переживала эту травлю и едва не покончила с собой. В 1902 году Баринова окончила консерваторию как пианистка с престижной премией Михайловского дворца (1500 рублей). Последний год обучения композиции дался ей колоссальным трудом, так как параллельно она готовила свой первый сольный концерт. К выпуску 1903 года она представила грандиозное симфоническо-хоровое произведение — кантату «Северная легенда» (по сказке «Снежная королева» на текст А. А. Голенищева-Кутузова). Из-за склонности к небрежности Баринова допустила в чистовой партитуре множество описок и помарок. Перфекционист Глазунов из-за этого настоял на снижении оценки до 4+. Когда на репетиции он услышал реальное великолепное звучание кантаты, то попытался изменить оценку, но решение комиссии уже было принято, и М. Н. Баринова лишилась крупной денежной выпускной премии. Выйдя замуж за виолончелиста Е. Ф. Мальмгрена, Баринова продолжала сочинять. В декабре 1903 года в Москве они исполнили её Вторую сонату, которую высоко оценил композитор Л. В. Николаев. После путешествия в Германию, где Баринова познакомилась с гармоническими и ритмическими новшествами, она пыталась убедить профессуру консерватории (включая Глазунова) реформировать и обновить курс композиции, добавив туда изучение Рихарда Штрауса, Дебюсси и Равеля. Не найдя поддержки и столкнувшись с глухой стеной консерватизма, она постепенно оставила сочинительство, полностью уйдя в педагогику и просветительские лекции-концерты. Судьба музыкального наследия М. Н. Бариновой оказалась трагичной: в годы Великой Отечественной войны она оставалась в осаждённом городе. В страшные зимы ленинградской блокады практически все рукописи своих музыкальных сочинений автор сожгла в печке, спасая себя и близких ради драгоценного тепла. Её композиторское наследие было утрачено навсегда.

Вчера исполнилось 105 лет со дня рождения актрисы Людмилы Иосифовны Макаровой (20.10.1921–30.05.2014). Её интервью можно встретить на страницах ленинградских газет, ей посвящали свои тексты известные театральные критики, и сегодня мы предлагаем вам фрагменты статьи театроведа Елены Иосифовны Горфункель, опубликованной в память о недавно ушедшей актрисе в 2014 году в «Петербургском театральном журнале»: «В Большом драматическом театре им. М. Горького у каждого актёра было своё назначение, или, прибегая к архаизмам, — амплуа. Это назначение – или амплуа – не выбирали. С ним актёр рождался в искусстве и проносил его через всю творческую жизнь. Людмила Иосифовна Макарова по этому счёту была всегда кокет – от инженю до гранд. Но что может рассказать формальный расклад о душе, чувствах, эмоциях, о лице, об обаянии, которое актриса создавала в каждой роли! Если идти от этих, не казённых, свойств её игры, то назначением Макаровой был неутомимый оптимизм и радость жизни. Всегда и везде она говорила нам об этом. Даже когда её героиней становилась Наташа Прозорова из «Трёх сестер», известная нарушительница всех приличий, в том числе и моральных, всё равно актриса искала оправдание в радости, которой та жила: ей не хотелось в Москву, её не тяготило провинциальное однообразие, она не задумывалась о правоте или неправоте. Просто плыла по течению, любила и растила детей, не чая души в Бобике и Софочке. Макарова упрямо не хотела разоблачать или осуждать Наташу и – что особенно трогательно – спрашивала на это разрешение режиссёра, Г. А. Товстоногова. А он ей разрешал, и разрешал вообще всё, потому что она была из той породы, с которой ему было легко и счастливо трудиться, – очень талантливой. В труппе БДТ таких было немало, но Макарова была неповторима в своей органической и какой-то легкомысленной привязанности к жизни (…) Не знаю, как лучше сказать: БДТ с лучшими его творениями прошёл через всю жизнь Макаровой, или сама Макарова поднялась на главные высоты БДТ, – но они были вместе и неразделимы. От «Пяти вечеров» до «Мудреца», от «Когда цветёт акация» до «Кошек-мышек» (…) Макарова не относилась к мастерам какой-то специальной комедийной техники; она вообще, как это ни покажется парадоксальным, не была комической актрисой. Не сильно перевоплощалась, даже переодеваясь и нанося на лицо грим, она практически не менялась в сути своей как вечно женственная, подчас повседневная, ничем лишним не обременённая человеческая натура. Не будучи комической актрисой, она в характеры, ею создаваемые, вносила юмор, свет, свободу, прелесть. И за постоянством красок и тем стояло ещё одно: не только Кате, Лизоньке, Анечке, Наташе было хорошо в этом нехорошем мире – актрисе Макаровой было очень хорошо, счастливо на сцене. Сцена и вдохновляла, и воспламеняла её, окрыляла её темперамент, даже, думаю, поддерживала его. Сейчас вспоминаю всё, что видела, и мне кажется, что у неё не было неудач. Бывали просто обыкновенные женщины, реже – острохарактерные фигуры-скетчи, послушно и мастерски исполненные по режиссёрскому плану. Зато Елена Николаевна из «Мещан» или Ханума – память о них не стирается и не может стереться (…) Как художник Макарова была неподдельно искренней. Любила ли её роскошная «грузинка», весёлая сваха с маленькими усиками, Ханума, – приказчика Ашота, за которого в финале соглашалась выйти замуж? Всё дело в том, что замуж её готов был взять всякий мужчина, который знает толк в женщинах, да и она вышла бы за любого из них – не старого, не противного. Это нисколько не преуменьшало обаяния главной свахи Тифлиса, её безусловного таланта скреплять людские судьбы, ибо таково было и актёрское назначение Макаровой. Елена и Ханума — абсолютные актёрские вершины. Макарова долгие годы работала с режиссёром, чьи спектакли отличались особой прочностью материала, архитектуры, ярко выраженным стилем. В эти выверенные и обдуманные «здания» Макарова входила смело, как будто не тот диктатор, «несъедобный» Товстоногов их создавал. В «Хануме» она играла заглавную роль и самим сюжетом и замыслом поставлена была в центр. Но многое в этом образе было только от неё, от Макаровой, чего никто предусмотреть, замыслить, построить не мог: артистический шарм, музыкальность и женственность, победоносные и чуть-чуть агрессивно-феминистские черты. С Ефимом Копеляном вместе они играли немного, а совсем в паре – пожалуй, только один раз: открывая «весну» БДТ в спектакле «Когда цветёт акация». Это был 1956 год, но с Товстоноговым они познакомились гораздо раньше, когда он руководил ленинградским Ленкомом. И он звал их к себе из БДТ. А они не пошли, в общем, не богемные и не суетящиеся люди, и дождались, когда Товстоногов пришёл к ним в БДТ. По сцене они – Копелян и Макарова – были противоположны друг другу. Он – монолитный, интеллектуальный, мудрый; она – со слегка наигранной ветреностью и всегда приветливой улыбкой на милом и совсем обыкновенном лице. Потому, верно, Товстоногов и сделал их Ведущими своего спектакля-концерта: она кокетничала и поддразнивала его; он нев

Сегодня исполняется 140 лет со дня рождения балетмейстера, педагога, историка и теоретика балета Фёдора Васильевича Лопухова (19.10.1886–28.01.1973). В небольшом посте сложно раскрыть глубину личности одной из самых значимых фигур в истории отечественной школы классического танца, поэтому предлагаем вам сегодня прочесть фрагмент книги «Гармония духа материи» – в ней заслуженный артист РСФСР, солист балета Кировского театра и педагог Анатолий Александрович Сапогов вспоминает о своём учителе: «Чем больше я познавал творчество Лопухова, тем скорее хотелось понять, почувствовать источник его глубоких мыслей, чувств, которые поражали меня своей правдивостью, искренностью, простотой... Но, как говорят в народе – "Каждому овощу своё время"... Общаясь с Владимиром (сыном Лопухова), я узнал от него ещё об одном качестве Учителя – умении проникать в сознание и души людей и, как бы невзначай, направлять их к вершине совершенства. Когда Владимир был еще Володей, он, как и все мальчишки, любил больше двигаться, нежели сидеть сиднем, а тем более читать. Чтобы привить сыну любовь к чтению, Фёдор Васильевич поступил так: выбрал книги с наиболее эффектными картинками с подписями, определяющими их содержание, и в раскрытом виде раскладывал их по всей квартире, по всем углам и закоулкам. Володя, передвигаясь в разных направлениях, невольно натыкался то на одну книгу, то на другую... Яркие цвета иллюстраций, будто магнит, притягивали к себе и поражали детское воображение... Прочтя под картинкой текст, он, невольно вникая в содержание, попадал в мир книги... Со временем порождённая потребность в чтении помогла мальчугану Володе стать Владимиром Фёдоровичем Лопуховым. Метод, косвенного непринуждённого проникновения в разум человека позволил Лопухову без особого труда формировать не только наше сознание, но и воспитывать наши чувства, помогал нам поверить в самих себя, в возможности человека. Впоследствии этот метод воспитания стал образцом, опорой и в моей педагогической практике. Действия Лопухова есть голос совести, который и по сей день зовёт и ведёт нас к необозримой вершине совершенства. Учеников у Лопухова много, и все они разные. Один из них, Джордж Баланчин, после долгой разлуки, в присутствии всей труппы, встал перед Учителем на колени... Другой – поступил иначе... После смерти Учителя, невзирая на мольбы и просьбы жены и сына покойного помочь установить надгробие, он, именитый, отказался... Однако свет не без добрых людей. Мои друзья, скульптор Альберт Чаркин и архитектор Александр Левешко, установив надгробие, отдали должное Учителю (…) Нельзя не сказать ещё об одном достоинстве Фёдора Васильевича: о его гражданственности, о его бескорыстной любви к непознанной России, – оно определяло строй его мыслей и чувств, творчество всей его жизни... Помню, в одной из бесед, когда речь зашла о людях искусства и о тех, для кого искусство – деньги, он посмотрел на меня, улыбнулся и сказал: "В Америке, в конце антрепризы, мне предложили поставить балет. Я дал согласие и начал работать, но, угнетённый золотой лихорадкой, не выдержал и разорвал контракт... И, не имея ни гроша в кармане, на грузовом судне, в качестве грузчика, я пересёк океан и вернулся в Россию, которой и отдал свою жизнь...". Нелепый зигзаг судьбы, который произошёл с Лопуховым в Америке, ещё раз говорит о силе разума и духа русского человека (…) Притвориться добропорядочным человеком ещё можно, культурным – никогда (…) Заглядывая в далёкое, но близкое мне прожитое, нельзя не сказать и о том, что в 1962 году Фёдор Васильевич Лопухов, Наталья Александровна Камкова и я – стали основателями кафедры музыкально-хореографического искусства при Ленинградской консерватории имени Римского-Корсакова. Фёдор Васильевич (заведующий кафедрой) вместе с Натальей Александровной преподавали "Основы балетмейстерского начала", я преподавал "Танцевальную литературу", знакомил студентов со значительными образцами музыкально-хореографического наследия. Первыми выпускниками нашей кафедры были: Ашот Асатурян, Георгий Алексидзе, Николай Маркарьянц, Николай Боярчиков, Лев Бародулин, которые потом стали главными балетмейстерами театров оперы и балета Ленинграда, Тбилиси, Еревана, Перми, Красноярска. Впоследствии наши первые выпускники стали известными хореографами, они, опираясь на плечи предыдущих поколений, приняли активное участие в процессе формирования музыкально-хореографического искусства – в стране и за рубежом».

Сегодня исполняется 170 лет со дня рождения географа, океанографа, почётного члена Академии наук СССР Юлия Михайловича Шокальского (17.10.1856–26.03.1940). Он родился в Санкт-Петербурге в семье юриста. Его отец, Михаил Осипович Шокальский, скончался в 1861 году, оставив семью с большими долгами. Воспитанием мальчика занималась мать, Екатерина Ермолаевна — старшая дочь Анны Петровны Керн, вдохновившей А. С. Пушкина на создание стихотворения «Я помню чудное мгновенье…». Из-за нехватки средств семья переехала в имение Тригорское к тётке, Марии Ивановне Осиповой. Детство в местах, тесно связанных с памятью о Пушкине, и общение с дядей Григорием Александровичем (увлечённым пушкинистом) сформировали у Шокальского раннюю страсть к чтению. Он развил феноменальную способность быстро изучать и глубоко усваивать огромные объёмы литературы. В 1868 г. Шокальские вернулись в Петербург, где Юлий поступил во второй класс Введенской прогимназии. В этот период он жил в квартире известного этнографа И. И. Шопена, брата известного композитора. Под влиянием этой интеллектуальной среды Шокальский в совершенстве овладел французским языком, выучил английский и немецкий, а также увлёкся географией, занимаясь под руководством И. И. Шопена. В 1873 г. он поступил в Морское училище, которое блестяще окончил спустя четыре года с Нахимовской премией. После двух лет службы на Балтийском море осенью 1878 г. Шокальский зачислился на Гидрографический отдел Морской академии, завершив обучение в звании морского офицера. Осенью 1880 г. началась гражданская служба Шокальского в Главном гидрографическом управлении. Он был причислен к Главной физической обсерватории, где возглавил секцию морской метеорологии. Несмотря на то, что он проработал там лишь до сентября 1882 года, этот опыт дал мощный толчок его научной деятельности. Здесь вышла его первая работа «О предсказании вероятной погоды и штормов». Обнаружив в себе педагогический талант, осенью 1882 г. он перешёл на преподавательскую работу в Морское училище. Он преподавал математику, навигацию и физическую географию, а летом руководил учебным плаванием кадетов. Одним из его выдающихся учеников стал будущий академик А. Н. Крылов. С 1910 г. Ю. М. Шокальский уже являлся профессором Морской академии. В апреле 1882 года Шокальский был избран действительным членом Русского географического общества, которое будет играть важнейшую роль в его жизни до конца дней учёного. Шокальский по праву считается одним из основоположников современной океанографии. Его фундаментальный труд «Океанография», изданный в 1917 году, обобщил все накопленные к тому времени мировые данные (включая результаты знаменитой экспедиции на корвете «Челленджер» и плавания С. О. Макарова на «Витязе»). Именно Шокальский ввёл в научный обиход фундаментальное понятие «Мировой океан», доказав непрерывность всех его частей. Кроме того, он разработал оригинальную русскую терминологию для рельефа океанического дна (включая понятия материковая отмель вместо шельфа, материковый склон и ложе океана). В 1923 году Шокальский осуществил свою многолетнюю мечту, возглавив под эгидой Главного гидрографического управления масштабную комплексную экспедицию по исследованию Чёрного моря. В течение ряда лет экспедиция планомерно изучала гидрологический режим, течения и глубины моря, заполнив множество «белых пятен» и заложив основу для регулярной сети морских гидрометеорологических станций. Также Шокальский внёс огромный вклад в создание отечественных карт и атласов: он руководил картографическими мастерскими Главного гидрографического управления и лично составил или отредактировал 37 карт и 8 атласов, включая знаменитый дореволюционный «Атлас Маркса» и советский «Большой советский атлас мира» (принимал участие на начальных этапах). Ему принадлежит методологический труд «Исчисление поверхности Азиатской России». Шокальский был горячим сторонником освоения Северного морского пути. Начиная с 1893 года, он активно доказывал экономическую и стратегическую целесообразность этого маршрута. Он тесно сотрудничал с адмиралом С. О. Макаровым при подготовке первого арктического ледокола «Ермак». Хотя сам учёный по состоянию здоровья не смог пойти в экспедицию, его имя было увековечено полярными исследователями — имя Шокальского сейчас носят: остров Шокальского в Карском море (к северо-востоку от о. Вайгач); ледник Шокальского на Новой Земле; пролив Шокальского в архипелаге Северная Земля; озеро Шокальского на полуострове Канин; мыс Шокальского в Обской губе; тёплое течение Шокальского в Баренцевом море вокруг Шпицбергена; горный хребет Шокальского на юге Земли Александра I в Антарктиде.

Сегодня исполняется 195 лет со дня рождения писателя, этнографа, путешественника и мемуариста Сергея Васильевича Максимова (07.10.1831–16.06.1901). Недавно мы рассказывали о его биографии здесь: А сегодня предлагаем прочесть небольшой фрагмент из книги «Год на Севере», в которой Максимов подробно описывает жизнь и быт жителей Архангельской губернии. «По общим слухам и по наглядным приметам, трудно найти в другом каком-либо городе такого долгого, бестолкового загула, как в Онеге, и вот почему дома его безобразно покривились на бок, деревянные мостки погнили и обвалились, улицы заросли травой, три городских кабака новенькие, каменная церковь не достроена, деревянная, кладбищенская, полуразрушилась. Весь заработок (и довольно значительный) онежане успевают пропить в эти два загульных дня (иные, более ретивые, начинают ещё с вечера субботы), если толковая, храбрая и сильная жена не успеет отобрать у расходившегося мужа небольшие остатки, которые пойдут потом на недельное пропитание голодной, полунагой семьи. И можно положительно сказать, что только в женском населении, отличающемся крепким, здоровым, красивым телосложением, сохранился новгородский тип, которому, даже до сих пор, не изменяет и внешний наряд женщин, особенно праздничный. До сих ещё пор одеваются они, если не нарядно, то пёстро и пышно, хотя по большей части и в платье, переходящее из поколения в поколение по наследству. Штофные сарафаны из алой, голубой или зелёной материи, а часто из золотной (или золотой парчи), топырятся и шуршат; на головах у девушек надеты шёлковые платки, у женщин низенькие шапочки с золотым начельником или широким позументом. У богатых девушек, по праздникам, кокошники, называемые повязками и имеющие форму усеченного конуса, или павловского кивера, украшены огромным начельником, широким позументом, пронизанным жемчугом ряда в три–четыре. Сзади, по косе, пущена алая лента, ниже пояса. У всех блюдётся старый обычай: при всякой встрече кланяться и приветствовать друг друга добрым пожеланием и приветом в роде следующего: – Почти праздник-от! – Твои гости! Каждую субботу и накануне всех больших праздников моют полы, подоконницы, лестницы и даже самые стены изб. Изба, по старинному ещё, делится на три части: шолныш, или кухню, заменяющую также спальню, собственно избу – столовую комнату, и горенку, которая ставится за поветью или сараем, пристраиваемым прямо к избе, и которая, по обыкновению, строится без печи и украшается картинками, зеркалами, чашками, самоваром, завозимыми сюда торгованами, временно приезжающими из Каргополя, и офенями – бродячими вязниковцами. Точно так же, до сих ещё пор, чаще, чем где-либо в других местах, слышится здесь старина, древнее сказание и новгородская песня, которые можно услышать и у ягодниц по летам, и у тех же девушек – по зимам на посидках, которые также исстари свято блюдутся здесь, хотя уже, в то же время, и значительно ослабели или совершенно прекратились во всех других местах архангельского края».

Сегодня – день памяти наездника, дрессировщика, первого директора Ленинградского государственного цирка Вильямса Жижеттовича Труцци (28.07.1889–04.10.1931), его не стало 95 лет назад. Два года назад мы делали сюжет ко дню рождения Труции, совместно с Музеем циркового искусства. Сегодня же мы предлагаем вашему вниманию некролог, написанный журналистом Алексеем Дороховым для журнала «Рабочий и театр» в октябре 1931 года – в нём подробно описан жизненный путь В. Ж. Труцци: «Смерть Труцци с трудом укладывается в сознании. Память живо хранит ещё образ полного кипения и страсти человека, воплощённого олицетворения энергии, воли и силы. Под стремительные звуки галопа, на кровном жеребце, косящем налитыми кровью глазами, вихрем влетает он на арену и застывает там напряжённой статуей, где всадник слился с конём и оба вибрируют напряжённым и скованным темпераментом. И вдруг – новое разрешение звенящей паузы и вновь, поднятые выстрелом бича, мелькают, взрывая опилки, трепеща раздутыми ноздрями, красавцы кони. Таким навсегда запомнился Труцци, и не хочется верить, что никогда больше не двинется он к бархату портьер, медленно наступая на восьмёрку вздыбленных коней, машущих копытами над самой его головой. Имя Труцци принадлежит цирку так же, как неразрывно связаны с манежем имена многих его соратников, чьи деды и отцы родились, выросли и умерли здесь, где родился, вырос и умер он сам. Его жизненный путь прошёл по замкнутому кругу арены и здесь же оборвался. Вильямс Жижеттович Труцци принадлежал к старинной цирковой семье. Полтора столетия тому назад, в средине XVlll века, появляется впервые на арене парижского цирка итальянец Антонио Франкони, родоначальник семьи Франкони-Труцци. Его потомки проносят искусство конного цирка через придворные манежи Людовиков, народные цирки французской революции, передвижные шатры европейских провинций и доносят блеск старинного мастерства до наших дней. Вильямс Труцци стал одним из самых замечательных представителей этой семьи. Он рано начал свою цирковую жизнь десятилетним мальчиком выступая в женском платье в жокейском выезде в цирке, где работал его отец. Обычная в цирковых биографиях история – неудачное падение с вывихом ноги – заставляет его отказаться от карьеры жокея и стать дрессировщиком. Это оказалось его подлинным призванием, и с тех пор Труцци не изменяет избранному навсегда пути. В буднях бродячей жизни, в скитаниях по аренам десятков городов и стран крепнет и совершенствуется его талант. Огромным и суровым трудом Труцци вырастает в мастера конного цирка и выдвигается в первые ряды артистов мирового масштаба. Он не только соединяет в себе прекрасного «школьного наездника» с дрессировщиком «на свободе» больших конных ансамблей, но и становится смелым новатором в своём своеобразном искусстве – наиболее традиционном жанре манежа. Труцци настойчиво ищет путей к возрождению этого отмирающего жанра и инстинктивно выбирает верное направление, чувствуя требования современности. В беспредметное искусство конных постановок он стремится внести осмысленное содержание, работая над композициями, объединёнными общей темой, увлекая зрителя не только новизной фигур и сочетаний, не только чёткостью и безупречностью дрессировки, но и стремительнейшими темпами работы, перекликающимися с пульсом сегодняшнего дня. Исключительная артистичность, большое обаяние, благородная манера подачи счастливо соединялись в его выступлениях с совершенством технических достижений. Будучи итальянцем по национальности и подданству, Труцци тесно связал свою судьбу с республикой трудящихся и всегда с гордостью носил почётное имя советского артиста. Потеряв в годы гражданской войны свою конюшню, Труцци не бежит из голодающей и разорённой страны, а запрягает в пролетку последнего из своих кровных коней и становится одним из извозчиков Одессы. На том же коне, после прихода в Одессу красных частей, он вступает красноармейцем в кавалерийский полк. Далее, много лет спустя, после больших двухлетних гастролей по лучшим циркам европейских столиц, принёсших ему мировую славу, Труцци не соблазняется щедрыми контрактами и, всегда требуя, чтобы его афишировали как советского артиста, возвращается на свою добровольно избранную родину. В деле возрождения советского цирка после годов разрухи Труцци сыграл чрезвычайно большую роль. Он не был только узким профессионалом, но по-настоящему культурным и передовым человеком, чья личная обаятельность и кипучая энергия соединялись с широкой образованностью и подлинными способностями организатора. В качестве первого директора ленинградского Госцирка, а затем художественного директора государственных цирков РСФСР, Труцци проводит огромную работу по восстановлению цирка, завоёвывая непререкаемый авторитет не только у своих товарищей, но и у иностранных артистов и тех мировых агентств, с которыми в то время приходилось иметь дело. Если для многих возвращение Труцци из-за границы было неожиданным и непонятным, если многим казалось странным, как это можно пренебречь блестящими ан