Сегодня исполняется 165 лет со дня рождения революционера и просветителя Михаила Васильевича Новорусского (10.10.1861–21.09.1925).
Наиболее подробные воспоминания о нём оставил Михаил Фёдорович Фроленко – революционер, член Исполнительного комитета «Народной воли», один из редакторов журнала «Каторга и ссылка»:
«Сын деревенского псаломщика, он раннее детство провёл в среде крестьянских детей (…) Достигнув школьного возраста, он поступает в духовное училище, по окончании которого проходит последовательно семинарию и академию. Последнюю он кончил с большим успехом, и его пророчат даже в профессора, – оставалось лишь написать магистерскую диссертацию.
Но в 1887 г. его вдруг арестовывают, судят, приговаривают к смертной казни, но заменяют её бессрочной каторгой и заключают в Шлиссельбургскую крепость.
Что послужило поводом к этому? «За участие в подготовлявшемся покушении на Александра III», – ответили бы жандармы. Но на деле это было совсем не так.
Первоначально, когда Новорусский появился у нас, в Шлиссельбурге, мне передавали, что он будто бы совершенно не знал того, что готовилось покушение на Александра III и что в его квартире хранился динамит и разные кислоты, необходимые для производства нитроглицерина. Всё это сделано было лишь с согласия его невесты и тещи. Новорусский узнал обо всём этом лишь во время обыска (…)
И всё-таки он был приговорен к смерти. Притом замечательно то, что попав к нам в Шлиссельбург, Новорусский никогда не жаловался на то, что, несмотря на свою невиновность, он должен нести такую же кару, как и настоящие участники покушения. Мало того, однажды, как мне передавали, ему представилась полная возможность избавиться от тюрьмы и приобрести свободу. Начальство якобы предложило ему поехать в Китай, в качестве миссионера, откуда он легко мог бы, конечно, уйти на все четыре стороны. Новорусский, однако, не захотел кривить душой и отказался.
От моих первых встреч с Новорусским в Шлиссельбурге у меня составилось впечатление о нём, как об очень молодом, но не особенно крепкого сложения, человеке, – я даже предполагал в нём предрасположение к чахотке. Попади он в Алексеевский равелин, он, наверное, не выжил бы. Но в Шлиссельбург он попал именно в тот период, когда начались у нас маленькие послабления: разрешено было заниматься огородничеством, появились мастерские, стало постепенно увеличиваться время прогулок. Эти нововведения, развиваясь и ширясь, привели под конец к возможности составить очень хорошую библиотеку.
И Новорусский ухватился с жаром как за физическую работу, так и за пополнение своих знаний по естествознанию и общественным наукам. Он весь ушёл в работу, и благодаря этому окреп настолько, что стал одним из наиболее деятельных работников.
Он сделался столяром, токарем, переплётчиком, занимался огородничеством, составлял коллекции, выращивал разных гусениц, исправлял испорченные модели, часы и т. д. Когда понадобилось вставлять стёкла в парниковые рамы, Новорусский покупает в складчину резец и делается нашим стекольщиком.
Дорожа временем, он, уходя из мастерских в огород, обычно захватывал с собой короб с инструментами, чтобы и на прогулке мастерить что-либо. Он приготовлял также разного рода фруктовые напитки для торжественных случаев (именин и пр.). Он даже ухитрился на глазах жандармов гнать спирт: он ставил в кухне на плиту чайник с брагой и со стеклянными трубками и, охлаждая трубки, получал по каплям спирт. Он же первый сделал у нас инкубатор и вывел в нём цыплят.
Когда у нас завёлся писанный журнальчик, Новорусский сделался непременным его сотрудником. Словом, не было предприятия, не было занятий, в которых он не принимал бы активного участия. Благодаря этому, когда у нас явилась возможность через доктора Безродного получать из Петербургского музея разные коллекции, и Лукашевич стал нам читать лекции по зоологии, минералогии, геологии, — Новорусский и тут, набросившись на естественные науки, хорошо ознакомился с ними; это и дало ему возможность воспользоваться всем этим на воле. Далее, постепенно обогащаясь знаниями, читая, думая, беседуя с товарищами, он за время сидения выработал себе и вполне определённое мировоззрение – он стал марксистом (…)
Таким образом 18½ лет, проведённых М. Вас. в тюрьме, не только не надорвали его здоровья, не убили его морально, – но, напротив, он физически окреп и развился умственно. Поэтому-то, выйдя на волю, он сейчас же оказался вполне приспособленным к жизни человеком (…)
По выходе из Шлиссельбурга в 1905 г. М. В. попал на поруки к архиепископу финляндскому Сергею, в Выборге, и тут принялся за писание своих воспоминаний о пребывании в Шлиссельбургской тюрьме. Но вскоре представилась возможность поселиться в самом Петербурге. Михаил Васильевич берёт на себя заведование хозяйственной частью Института Лесгафта, а затем, уже в качестве лаборанта, снабжает студентов реактивами, учит их производить анализы и пр. Вступив в 1909 г. в должность заведующего музеем прикладных знаний, М. В. устраивает доставку на дом коллекций, что способствовало более широкому пользованию ими.
В 1905 г., после нашего выпуска из Шлиссельбурга, тюрьма на время была прикрыта; но революционное движение, возродившееся в 1906–1907 гг., снова принесло обильную жатву. Правительству не только вновь понадобилась наша старая Бастилия, но ему пришлось воздвигнуть ещё целых два, если не ошибаюсь, громадных новых здания.
Сидящим заключённым – как уголовным, так и политикам — необходимо было оказывать помощь и книгами и деньгами. М. В. становится деятельным членом б. Красного Креста и целых 11 лет, как мне передавали, неустанно хлопотал о доставке денег, продуктов, книг. Он даже меня однажды хотел перетянуть с юга на север для этого: задумав устроить молочную ферму под Шлиссельбургом для снабжения молоком заключённых, М. В. предлагал мне взять на себя заведование фермой; но у меня на юге было уже своё маленькое дело, и я отказался.
Музей, которым М. В. заведовал, находился в ведении Русского технического общества, и М. В., войдя в тесную связь с обществом, всецело уходил в работу по техническому образованию. Он выступает с докладом в качестве эксперта выставки. С 1917 г. он становится директором сельскохозяйственного музея в Ленинграде, и его деятельность развивается ещё шире (…)
Кроме того, заботясь об улучшении показательной стороны своего сельскохозяйственного музея, он к мёртвым образцам присоединил и устроил ещё живое показательное хозяйство – под Петроградом, на острове, на 100 дес. земли. Здесь разводились племенные коровы, свиньи, козы, породистые куры и другие птицы, были устроены оранжереи, огород, поле. Всё это требовало больших хлопот и забот, так как то наводнение, то чума, то другие невзгоды страшно тормозили дело. М. В., как мне говорили во время его похорон, немало обязан этому своей преждевременной смертью (…)
М. В. умер 21 сентября 1925 г., но хоронили его только 27. Жена его находилась в Крыму и прибыла в Ленинград лишь 25. Поэтому труп пришлось набальзамировать. 26 из квартиры он был перенесён в зал Филармонии (б. дворянское собрание); несмотря на сильный дождь, прах сопровождала довольно большая толпа близких и почитателей Новорусского. А 27 уже с 10 часов утра к зданию Филармонии прибыла конная и пешая милиция. В зал пускали лишь по билетам; хотя их выдано было более 3.000, но это не удовлетворило всех явившихся отдать последний долг покойному. Зал был декорирован, у гроба стоял двойной караул – военный и общий. Гроб с помостом сверху донизу был завален венками (…)
Похоронили Новорусского на Волковом кладбище, около могилы Панкратова. Сам Новорусский при жизни не раз выражал желание быть похороненным в Шлиссельбурге, где он воздвиг некогда памятник над могилами товарищей; он высказал также пожелание быть сожжённым, как мне передавала его жена, Полина Матвеевна. Но за незнанием этих пожеланий раньше комиссия, распоряжавшаяся похоронами, выбрала Волково кладбище и не могла в столь короткий срок переменить форму погребения».
Наиболее подробные воспоминания о нём оставил Михаил Фёдорович Фроленко – революционер, член Исполнительного комитета «Народной воли», один из редакторов журнала «Каторга и ссылка»:
«Сын деревенского псаломщика, он раннее детство провёл в среде крестьянских детей (…) Достигнув школьного возраста, он поступает в духовное училище, по окончании которого проходит последовательно семинарию и академию. Последнюю он кончил с большим успехом, и его пророчат даже в профессора, – оставалось лишь написать магистерскую диссертацию.
Но в 1887 г. его вдруг арестовывают, судят, приговаривают к смертной казни, но заменяют её бессрочной каторгой и заключают в Шлиссельбургскую крепость.
Что послужило поводом к этому? «За участие в подготовлявшемся покушении на Александра III», – ответили бы жандармы. Но на деле это было совсем не так.
Первоначально, когда Новорусский появился у нас, в Шлиссельбурге, мне передавали, что он будто бы совершенно не знал того, что готовилось покушение на Александра III и что в его квартире хранился динамит и разные кислоты, необходимые для производства нитроглицерина. Всё это сделано было лишь с согласия его невесты и тещи. Новорусский узнал обо всём этом лишь во время обыска (…)
И всё-таки он был приговорен к смерти. Притом замечательно то, что попав к нам в Шлиссельбург, Новорусский никогда не жаловался на то, что, несмотря на свою невиновность, он должен нести такую же кару, как и настоящие участники покушения. Мало того, однажды, как мне передавали, ему представилась полная возможность избавиться от тюрьмы и приобрести свободу. Начальство якобы предложило ему поехать в Китай, в качестве миссионера, откуда он легко мог бы, конечно, уйти на все четыре стороны. Новорусский, однако, не захотел кривить душой и отказался.
От моих первых встреч с Новорусским в Шлиссельбурге у меня составилось впечатление о нём, как об очень молодом, но не особенно крепкого сложения, человеке, – я даже предполагал в нём предрасположение к чахотке. Попади он в Алексеевский равелин, он, наверное, не выжил бы. Но в Шлиссельбург он попал именно в тот период, когда начались у нас маленькие послабления: разрешено было заниматься огородничеством, появились мастерские, стало постепенно увеличиваться время прогулок. Эти нововведения, развиваясь и ширясь, привели под конец к возможности составить очень хорошую библиотеку.
И Новорусский ухватился с жаром как за физическую работу, так и за пополнение своих знаний по естествознанию и общественным наукам. Он весь ушёл в работу, и благодаря этому окреп настолько, что стал одним из наиболее деятельных работников.
Он сделался столяром, токарем, переплётчиком, занимался огородничеством, составлял коллекции, выращивал разных гусениц, исправлял испорченные модели, часы и т. д. Когда понадобилось вставлять стёкла в парниковые рамы, Новорусский покупает в складчину резец и делается нашим стекольщиком.
Дорожа временем, он, уходя из мастерских в огород, обычно захватывал с собой короб с инструментами, чтобы и на прогулке мастерить что-либо. Он приготовлял также разного рода фруктовые напитки для торжественных случаев (именин и пр.). Он даже ухитрился на глазах жандармов гнать спирт: он ставил в кухне на плиту чайник с брагой и со стеклянными трубками и, охлаждая трубки, получал по каплям спирт. Он же первый сделал у нас инкубатор и вывел в нём цыплят.
Когда у нас завёлся писанный журнальчик, Новорусский сделался непременным его сотрудником. Словом, не было предприятия, не было занятий, в которых он не принимал бы активного участия. Благодаря этому, когда у нас явилась возможность через доктора Безродного получать из Петербургского музея разные коллекции, и Лукашевич стал нам читать лекции по зоологии, минералогии, геологии, — Новорусский и тут, набросившись на естественные науки, хорошо ознакомился с ними; это и дало ему возможность воспользоваться всем этим на воле. Далее, постепенно обогащаясь знаниями, читая, думая, беседуя с товарищами, он за время сидения выработал себе и вполне определённое мировоззрение – он стал марксистом (…)
Таким образом 18½ лет, проведённых М. Вас. в тюрьме, не только не надорвали его здоровья, не убили его морально, – но, напротив, он физически окреп и развился умственно. Поэтому-то, выйдя на волю, он сейчас же оказался вполне приспособленным к жизни человеком (…)
По выходе из Шлиссельбурга в 1905 г. М. В. попал на поруки к архиепископу финляндскому Сергею, в Выборге, и тут принялся за писание своих воспоминаний о пребывании в Шлиссельбургской тюрьме. Но вскоре представилась возможность поселиться в самом Петербурге. Михаил Васильевич берёт на себя заведование хозяйственной частью Института Лесгафта, а затем, уже в качестве лаборанта, снабжает студентов реактивами, учит их производить анализы и пр. Вступив в 1909 г. в должность заведующего музеем прикладных знаний, М. В. устраивает доставку на дом коллекций, что способствовало более широкому пользованию ими.
В 1905 г., после нашего выпуска из Шлиссельбурга, тюрьма на время была прикрыта; но революционное движение, возродившееся в 1906–1907 гг., снова принесло обильную жатву. Правительству не только вновь понадобилась наша старая Бастилия, но ему пришлось воздвигнуть ещё целых два, если не ошибаюсь, громадных новых здания.
Сидящим заключённым – как уголовным, так и политикам — необходимо было оказывать помощь и книгами и деньгами. М. В. становится деятельным членом б. Красного Креста и целых 11 лет, как мне передавали, неустанно хлопотал о доставке денег, продуктов, книг. Он даже меня однажды хотел перетянуть с юга на север для этого: задумав устроить молочную ферму под Шлиссельбургом для снабжения молоком заключённых, М. В. предлагал мне взять на себя заведование фермой; но у меня на юге было уже своё маленькое дело, и я отказался.
Музей, которым М. В. заведовал, находился в ведении Русского технического общества, и М. В., войдя в тесную связь с обществом, всецело уходил в работу по техническому образованию. Он выступает с докладом в качестве эксперта выставки. С 1917 г. он становится директором сельскохозяйственного музея в Ленинграде, и его деятельность развивается ещё шире (…)
Кроме того, заботясь об улучшении показательной стороны своего сельскохозяйственного музея, он к мёртвым образцам присоединил и устроил ещё живое показательное хозяйство – под Петроградом, на острове, на 100 дес. земли. Здесь разводились племенные коровы, свиньи, козы, породистые куры и другие птицы, были устроены оранжереи, огород, поле. Всё это требовало больших хлопот и забот, так как то наводнение, то чума, то другие невзгоды страшно тормозили дело. М. В., как мне говорили во время его похорон, немало обязан этому своей преждевременной смертью (…)
М. В. умер 21 сентября 1925 г., но хоронили его только 27. Жена его находилась в Крыму и прибыла в Ленинград лишь 25. Поэтому труп пришлось набальзамировать. 26 из квартиры он был перенесён в зал Филармонии (б. дворянское собрание); несмотря на сильный дождь, прах сопровождала довольно большая толпа близких и почитателей Новорусского. А 27 уже с 10 часов утра к зданию Филармонии прибыла конная и пешая милиция. В зал пускали лишь по билетам; хотя их выдано было более 3.000, но это не удовлетворило всех явившихся отдать последний долг покойному. Зал был декорирован, у гроба стоял двойной караул – военный и общий. Гроб с помостом сверху донизу был завален венками (…)
Похоронили Новорусского на Волковом кладбище, около могилы Панкратова. Сам Новорусский при жизни не раз выражал желание быть похороненным в Шлиссельбурге, где он воздвиг некогда памятник над могилами товарищей; он высказал также пожелание быть сожжённым, как мне передавала его жена, Полина Матвеевна. Но за незнанием этих пожеланий раньше комиссия, распоряжавшаяся похоронами, выбрала Волково кладбище и не могла в столь короткий срок переменить форму погребения».