Меня заинтересовало одно общее рассуждение после моего «Вишнёвого сада». Услышал я: «Есть Общество по охране природы, надо бы установить Общество по охране классики». Отвлекусь на мгновение от конкретного случая и обращусь хотя бы к Шекспиру. Можете себе представить, сколько за четыреста лет было трактовок «Отелло» или «Лира». Никаких обществ по охране Шекспира, однако, не было. И что же? Выиграл он, Шекспир, или проиграл? Хотя бы одна трактовка поколебала некую истину и повредила Шекспиру? Хотя бы одна из пьес Шекспира в конце концов стала хуже оттого, что существовал, допустим, 854-й эксперимент? Нет, ни одна шекспировская пьеса не стала от этого эксперимента хуже, как и ни от одного другого. Они лежат себе спокойно на полке, и в любой момент тот, кто хочет, может обратиться к словам. Однако он может обратиться к ним, обогащённый многими отрицаниями и согласиями, или просто как школьник. Вряд ли стоит доказывать, что обращение, построенное на большом опыте, — лучше. Но сколько взрослых людей смотрят на классику как школьники: они помнят, что сказала учительница, но сами абсолютно равнодушны, скажем, к «Ревизору» или «Королю Лиру». Мне хотелось бы, чтобы зритель поверил, придя к нам, хотя бы в то, что всё им увиденное сделано не от незнания того, что знает он, а вследствие нашего собственного сегодняшнего изучения и прочувствования. Он может не соглашаться с нами, но зачем же взывать к охране? И знает ли он, что будет, если эта охрана в самом деле включится в действие? Прежде всего режиссёр (я беру не себя лично, а режиссёра вообще) станет робеть, как робел много лет подряд. Между тем робеющий художник подобен физику, который боится зайти в лабораторию. Что ни говорите, а открытия совершают чаще всего неробеющие люди. И плохо было бы Пикассо, Модильяни или Петрову-Водкину, если бы кто-нибудь додумался учредить общество по охране человеческих лиц от «искажённого» их воспроизведения художниками. Режиссёр Анатолий Васильевич Эфрос.